#3
СОДЕРЖАНИЕ
~
Леся Мосеева
а это мы мы
а это мы мы
__
е. о.
не без небес
а в целом с небесами
я без усов
ты иногда с усами
говорит облако
облаку мокрому
а прикинь
там кто-то ходит по асфальту
жееесть
а это мы мы
нанизываю буквы
же е эн я
на имя половины отражения
мы вдыхаем вместе
московский газ
и выдыхаем
уральский кислород
__
так бомжевато припадает снег
к поребрику
к стаканчику от кофе
снежинка: были мы? теперь нас нет
(и умерли они)
и как-то пофиг
а мы с тобой пройдёмся по телам
снежинок
затонувших в братских лужах
тупая смерть когда-то белых кружев
поделит всё живое пополам
—
прибита к дороге река
мостом
одышка у грузовика
тяжёлая
он едет а ты не вникай
в содержимое
пылинка сбежит из луча
фары
и будет сама излучать
свет
летит на проезжую часть
бабочка
возник грузовик на пути
бабочки
заметил но не пропустил
— разбился —
она прошептала прости
вздохнувши тихонько
Стихотворения из будущего сборника, посвящённого Екатеринбургу:
__
фонарный свет отре-
зал снег от неба
мы были во дворе
а двор во сне был
удар по проводам
и свет в отключке
«войти я вам не дам»
© дверная ручка
__
улица упала на карту
загибается
читает наизусть евангелие
от венички ерофеева
дома её трескаются подкашиваются и
разваливаются
превращаются в ёжиков
из бетона и арматуры
на которой вместо яблочек
нанизаны подростки
в осколках битых окон
я вижу их лица
а в донышках узких бутылок
как отражается моё
искажённое
уплывающее куда-то лицо
улица не помнит своего имени
как-то на В – и всё
мопоги мне
я ме ногу
я сражу зе
поднимусь
она протягивает мне свои переулки
пробует встать
оголяя забвение
находящееся под картой
но снова падает
съёживается
и остаётся лежать
уткнувшись в колени
лбом
е. о.
не без небес
а в целом с небесами
я без усов
ты иногда с усами
говорит облако
облаку мокрому
а прикинь
там кто-то ходит по асфальту
жееесть
а это мы мы
нанизываю буквы
же е эн я
на имя половины отражения
мы вдыхаем вместе
московский газ
и выдыхаем
уральский кислород
__
так бомжевато припадает снег
к поребрику
к стаканчику от кофе
снежинка: были мы? теперь нас нет
(и умерли они)
и как-то пофиг
а мы с тобой пройдёмся по телам
снежинок
затонувших в братских лужах
тупая смерть когда-то белых кружев
поделит всё живое пополам
—
прибита к дороге река
мостом
одышка у грузовика
тяжёлая
он едет а ты не вникай
в содержимое
пылинка сбежит из луча
фары
и будет сама излучать
свет
летит на проезжую часть
бабочка
возник грузовик на пути
бабочки
заметил но не пропустил
— разбился —
она прошептала прости
вздохнувши тихонько
Стихотворения из будущего сборника, посвящённого Екатеринбургу:
__
фонарный свет отре-
зал снег от неба
мы были во дворе
а двор во сне был
удар по проводам
и свет в отключке
«войти я вам не дам»
© дверная ручка
__
улица упала на карту
загибается
читает наизусть евангелие
от венички ерофеева
дома её трескаются подкашиваются и
разваливаются
превращаются в ёжиков
из бетона и арматуры
на которой вместо яблочек
нанизаны подростки
в осколках битых окон
я вижу их лица
а в донышках узких бутылок
как отражается моё
искажённое
уплывающее куда-то лицо
улица не помнит своего имени
как-то на В – и всё
мопоги мне
я ме ногу
я сражу зе
поднимусь
она протягивает мне свои переулки
пробует встать
оголяя забвение
находящееся под картой
но снова падает
съёживается
и остаётся лежать
уткнувшись в колени
лбом
~
Софья Дубровская
хорошие вещи
хорошие вещи
* * *
никуда не деться
от высокой птицы
на ножках
под нависшей крышей
крыльев прячет клюв
осторожно
никого не видно
снег блестит на кромке
ботинка
я совсем немножко
полежу в снегу
если можно
никого не видно
и лежится как-то
обидно
и плывёт неровно
след от самолёта
вдоль крыши
я тебя не слышу
снег засыпал уши
замёрзли
сон лежит и дышит
птица заболела
так тихо
пролетает мимо
тенью парк накрыла
устала
белые наросты
шла на них смотрела
упала
никого не стало
снег блестит на кромке
ботинка
я совсем немножко
полежу в снегу
если надо
* * *
Пять вещей в коробочке лежало:
— перевёртыш,
— кромка февраля,
— твой дневник,
— мушиное жужжало
— и ладонью смятая заря.
Пять вещей лежало в коробочке:
— с корешками чёрными цветы,
— ключ,
— замок,
— окружность старой бочки
— и от сна очнувшаяся ты.
В коробке лежало пять вещичек:
— музыка,
— зелёный дождевик,
— неопознанный набор петличек,
— гусеница,
— коридорный блик.
В комнате лежало пять коробок:
— «Мох и травы с заднего двора»,
— «Вечная любовь»,
— «Секрет»,
— «Осколок»
— и «С дождевика (зелён.) вода».
ДУРАЦКАЯ ВЕСНА
ххх
в лесу раскрепощается черника
пристань к кусту возьми её возьми-ка
ещё возьми ещё и будь таков
лесной массив на что ещё сгодится
со мной во сне беседуют убийцы
к тебе приносит на волнах щенков
ххх
фиалка наплодила море дочек
мигрень преподнесла свой молоточек
вода всегда во всём была права
когда несносно капала из крана
обозначаемая бытом рана
которую никак не промотать
ххх
мы сымитировали зиму для бонсая
и вот я тут стою одна босая
а на тебе с полдюжины колец
трагедия заброшена в колодец
весна пока по-своему уродец
но всё-таки всему уже отец
ХОРОШИЕ ВЕЩИ
ххх
лучики сползают вниз по стенке
прячутся до завтра под кровать
в шкаф не помещаются коленки
раз два три иду тебя искать
xxx
ты непостоянная как пташка
ветерок початая луна
я тебя тут подожду пока что
вдруг подумаешь что ты одна
ххх
вот миниатюрная вещичка —
горе — не даёт себя забыть
ящик чем-то сам себя напичкал
мог бы просто взять и попросить
хxx
в раковине затаилась память
чашка помахала мне рукой
нет не всё получится исправить
ну и ничего и бог с тобой
никуда не деться
от высокой птицы
на ножках
под нависшей крышей
крыльев прячет клюв
осторожно
никого не видно
снег блестит на кромке
ботинка
я совсем немножко
полежу в снегу
если можно
никого не видно
и лежится как-то
обидно
и плывёт неровно
след от самолёта
вдоль крыши
я тебя не слышу
снег засыпал уши
замёрзли
сон лежит и дышит
птица заболела
так тихо
пролетает мимо
тенью парк накрыла
устала
белые наросты
шла на них смотрела
упала
никого не стало
снег блестит на кромке
ботинка
я совсем немножко
полежу в снегу
если надо
* * *
Пять вещей в коробочке лежало:
— перевёртыш,
— кромка февраля,
— твой дневник,
— мушиное жужжало
— и ладонью смятая заря.
Пять вещей лежало в коробочке:
— с корешками чёрными цветы,
— ключ,
— замок,
— окружность старой бочки
— и от сна очнувшаяся ты.
В коробке лежало пять вещичек:
— музыка,
— зелёный дождевик,
— неопознанный набор петличек,
— гусеница,
— коридорный блик.
В комнате лежало пять коробок:
— «Мох и травы с заднего двора»,
— «Вечная любовь»,
— «Секрет»,
— «Осколок»
— и «С дождевика (зелён.) вода».
ДУРАЦКАЯ ВЕСНА
ххх
в лесу раскрепощается черника
пристань к кусту возьми её возьми-ка
ещё возьми ещё и будь таков
лесной массив на что ещё сгодится
со мной во сне беседуют убийцы
к тебе приносит на волнах щенков
ххх
фиалка наплодила море дочек
мигрень преподнесла свой молоточек
вода всегда во всём была права
когда несносно капала из крана
обозначаемая бытом рана
которую никак не промотать
ххх
мы сымитировали зиму для бонсая
и вот я тут стою одна босая
а на тебе с полдюжины колец
трагедия заброшена в колодец
весна пока по-своему уродец
но всё-таки всему уже отец
ХОРОШИЕ ВЕЩИ
ххх
лучики сползают вниз по стенке
прячутся до завтра под кровать
в шкаф не помещаются коленки
раз два три иду тебя искать
xxx
ты непостоянная как пташка
ветерок початая луна
я тебя тут подожду пока что
вдруг подумаешь что ты одна
ххх
вот миниатюрная вещичка —
горе — не даёт себя забыть
ящик чем-то сам себя напичкал
мог бы просто взять и попросить
хxx
в раковине затаилась память
чашка помахала мне рукой
нет не всё получится исправить
ну и ничего и бог с тобой
~
Саша Черникова
бесконечный юг
бесконечный юг
москва
ветер пульсирует:
его разрывают на части сталинские высотки,
и от бетонного бока серой госдумы до красной стены кремля
пролегает новая ветка.
ровно две станции:
начальная — взбухшая почка на самом кончике,
конечная — пахнущий деревом слом возле самого основания.
ветер с реки
переносит чужие новости.
здания сити, целуясь, нежно звенят бокалами.
я хожу по твоим, похожим на шрамы, улицам,
хожу по мостам, открытым верхними веками
над серыми реками,
я останавливаюсь на площади, чтобы услышать пульс и замедленное дыхание.
ты — тяжелое место, ты истеричка, путаница,
ты столько лет ждала воли, что решила убить спасителя,
ты вспыхиваешь — бесшумно и страшно, прозрачный газ,
бытовой незабудочный газ,
бытовой смертельный хлопок
прозрачных ладоней.
ритмичность метро превращается в метроном.
желтый глаз фонаря тупо пялится в отражение.
- - -
я люблю твои сумерки: на длине в тринадцать шагов
глубоко во мне воскресает
ощущение времени.
медленно сходит ночь,
и тогда подземная, гулкая, истинная москва
выставляет наружу костлявый хребет из кривых высоток,
шевелит затекшей спиной
(пешеходы соскальзывают в дома),
сгибает усталые пальцы составов на мцк,
гладит по волосам
пустеющий битцевский парк,
смотрит слезящимися глазами
пустых типовых прудов,
прячет во рту золоченый крестик храма христа спасителя.
доброй ночи!
во дворах пульсирует рваный ветер.
перемигиваются телебашни.
гаснут экраны.
почти замирает ритм.
...но у меня нет времени спать:
в темноте я прикладываю пальцы к твоим запястьям —
ищу горячие точки.
* * *
глухая Азия, топкий север.
по снегу тянется влажный запах —
разрой руками, и мертвый клевер
тебя научит стоять на лапах.
Восток безмерен и неизменен.
медвежьи тропы уходят в почву.
убей меня — и я стану зверем,
глухим тоскующим одиночкой.
здесь дух над бездной взлетит, яснея,
а духу тело всегда мешает:
прижаться к дереву поплотнее,
и всю себя превратить в лишайник.
остаться здесь — на чужом фронтире,
как птицу, солнце ловить в зените.
остаться здесь, потому что в мире
с надрывным треском порвались нити.
здесь пусто, пусто! но там, на воле
все те же мухи в густом сиропе.
и тихо в Азии — оттого ли,
что слишком шумно теперь в Европе?
и глухо в Азии. но, живая,
она вздыхает, вставая в стремя.
над миром в сумерках проплывают
большие беды, большое время.
причина мира у края мира
видна, как данность, как бренность судеб:
швырни их в прах мирового тира —
тогда совсем ничего не будет,
а будет это: глухое утро,
над белым снегом заря багряна.
и небо — низкая крыша юрты,
и солнце — красное, как румяна.
из с.
серпантин с разворотом ныряет в низину. камешки
из-под шин с треском катятся вниз, исчезая в пропасти.
мимо шли — а остались навек, обретя пристанище,
и без нас рейс-обратный-билет напрягает лопасти.
вдоль забора — лоза и, за крышу цепляясь пальцами,
рвется солнцу подставить ладони и кудри. вроде бы
проходили по кромке — гостями и постояльцами,
а остались навек и, оставшись, шептали: "родина".
виноград и орехи, и горькое пиво кружками,
корка соли на всех парапетах, канаты, катеры —
бытие вдоль воды, растянувшееся опушками:
мы попались, прижились, прижались, сошли и спятили.
тяжесть спелой хурмы — и в руке наливное золото,
гниль отлива — и тяжкое марево виснет в воздухе,
и дышать, очень трудно дышать — или жизнь расколота,
или просто устали на этом треклятом отдыхе,
потому что они ведь гниют здесь. густое варево,
беспокойное месиво листьев, и пятна спелые
сладко пахнут, и бродят, и пухнут, и лопнут в марево
осиянного солнца. и пенные блики белые
отбегут от причала и бросятся беспорядочно
в гущу гальки. так мы: хоть бунтуем, но вряд ли вырвемся
с бесконечного юга — наш рейс не взлетит с посадочной...
а плоды? они сгнили давно — оборви и выброси.
ветер пульсирует:
его разрывают на части сталинские высотки,
и от бетонного бока серой госдумы до красной стены кремля
пролегает новая ветка.
ровно две станции:
начальная — взбухшая почка на самом кончике,
конечная — пахнущий деревом слом возле самого основания.
ветер с реки
переносит чужие новости.
здания сити, целуясь, нежно звенят бокалами.
я хожу по твоим, похожим на шрамы, улицам,
хожу по мостам, открытым верхними веками
над серыми реками,
я останавливаюсь на площади, чтобы услышать пульс и замедленное дыхание.
ты — тяжелое место, ты истеричка, путаница,
ты столько лет ждала воли, что решила убить спасителя,
ты вспыхиваешь — бесшумно и страшно, прозрачный газ,
бытовой незабудочный газ,
бытовой смертельный хлопок
прозрачных ладоней.
ритмичность метро превращается в метроном.
желтый глаз фонаря тупо пялится в отражение.
- - -
я люблю твои сумерки: на длине в тринадцать шагов
глубоко во мне воскресает
ощущение времени.
медленно сходит ночь,
и тогда подземная, гулкая, истинная москва
выставляет наружу костлявый хребет из кривых высоток,
шевелит затекшей спиной
(пешеходы соскальзывают в дома),
сгибает усталые пальцы составов на мцк,
гладит по волосам
пустеющий битцевский парк,
смотрит слезящимися глазами
пустых типовых прудов,
прячет во рту золоченый крестик храма христа спасителя.
доброй ночи!
во дворах пульсирует рваный ветер.
перемигиваются телебашни.
гаснут экраны.
почти замирает ритм.
...но у меня нет времени спать:
в темноте я прикладываю пальцы к твоим запястьям —
ищу горячие точки.
* * *
глухая Азия, топкий север.
по снегу тянется влажный запах —
разрой руками, и мертвый клевер
тебя научит стоять на лапах.
Восток безмерен и неизменен.
медвежьи тропы уходят в почву.
убей меня — и я стану зверем,
глухим тоскующим одиночкой.
здесь дух над бездной взлетит, яснея,
а духу тело всегда мешает:
прижаться к дереву поплотнее,
и всю себя превратить в лишайник.
остаться здесь — на чужом фронтире,
как птицу, солнце ловить в зените.
остаться здесь, потому что в мире
с надрывным треском порвались нити.
здесь пусто, пусто! но там, на воле
все те же мухи в густом сиропе.
и тихо в Азии — оттого ли,
что слишком шумно теперь в Европе?
и глухо в Азии. но, живая,
она вздыхает, вставая в стремя.
над миром в сумерках проплывают
большие беды, большое время.
причина мира у края мира
видна, как данность, как бренность судеб:
швырни их в прах мирового тира —
тогда совсем ничего не будет,
а будет это: глухое утро,
над белым снегом заря багряна.
и небо — низкая крыша юрты,
и солнце — красное, как румяна.
из с.
серпантин с разворотом ныряет в низину. камешки
из-под шин с треском катятся вниз, исчезая в пропасти.
мимо шли — а остались навек, обретя пристанище,
и без нас рейс-обратный-билет напрягает лопасти.
вдоль забора — лоза и, за крышу цепляясь пальцами,
рвется солнцу подставить ладони и кудри. вроде бы
проходили по кромке — гостями и постояльцами,
а остались навек и, оставшись, шептали: "родина".
виноград и орехи, и горькое пиво кружками,
корка соли на всех парапетах, канаты, катеры —
бытие вдоль воды, растянувшееся опушками:
мы попались, прижились, прижались, сошли и спятили.
тяжесть спелой хурмы — и в руке наливное золото,
гниль отлива — и тяжкое марево виснет в воздухе,
и дышать, очень трудно дышать — или жизнь расколота,
или просто устали на этом треклятом отдыхе,
потому что они ведь гниют здесь. густое варево,
беспокойное месиво листьев, и пятна спелые
сладко пахнут, и бродят, и пухнут, и лопнут в марево
осиянного солнца. и пенные блики белые
отбегут от причала и бросятся беспорядочно
в гущу гальки. так мы: хоть бунтуем, но вряд ли вырвемся
с бесконечного юга — наш рейс не взлетит с посадочной...
а плоды? они сгнили давно — оборви и выброси.
~
Андрей Любченко
Мне было 7 лет и на скачках я вдруг увидал самодовольную морду лошади-победительницы
Мне было 7 лет и на скачках я вдруг увидал самодовольную морду лошади-победительницы
в саду
мы жили в длинном двенадцатиподъездном доме,
во дворе был детский сад, куда летом, по вечерам,
спускались жители,
я и мои сверстники захватывали песочницы, качели,
катались на велосипедах и играли в прятки,
а родители стояли отдельными компаниями
и разговаривали,
одна из таких всегда держалась отдельно,
шесть-семь молодых людей занимали
наполовину вкопанные покрышки
в теневой неухоженной части и,
пока их дети играли —
тихо курили, пили пиво, разговаривали и смеялись,
смуглые мужчины с зачесанными назад волосами
были одеты в черные кожаные жилетки,
в рубашки необычных цветов с широким воротником,
они носили кольца и перстни, золотые цепочки,
а рядом были их жены, их красивые жены,
мне нельзя было играть с детьми этих людей,
впрочем, я не играл и с другими,
но в той компании была одна девушка —
высокая, в длинном черном платье, с длинными черными волосами
и с очень добрым, прекрасным лицом —
иногда мой мяч случайно попадал к ним,
и она говорила мне, смеясь: приве-ет!
и бросала его обратно, держа Балтику 9 в руках,
я немного смотрел на нее, на них, держа свой мяч,
и уходил,
где ты,
моя первая любовь?
2000
темнота за окном прерывалась вспышками
необъятные шары всех возможных цветов
с хлопко́м осыпа́лись в небе едва раскрывшись
они напоминали одуванчики
смахнутые ветром
из окна пахло порохом и морозом
люди внизу кричали
кто-то в гаражах сел за руль
и
резко сдав назад
ударился в ворота напротив
с визгом и свистом он пытался ехать дальше
затем так же резко рванул вперед
влетел в стену своего гаража
и пытался снова
он проделал это несколько раз
пока не заглох так никуда и не уехав
всё было в дыму водитель спал вспышки осыпа́лись
начинался 2000 год
от Рождества Христова
гонки
в рыжем апрельском поле
было кольцо из оттаявшей грязи и снега
на крышах машин стояли стаканчики и бутылки
люди вокруг смеялись и пахли больницей
у одного из-под куртки торчал белый халат и не было глаза
но он не переживал на этот счет
еще была по-летнему одетая женщина с огромным свисающим животом
она курила и смеялась громче и больше всех
был безногий бородатый колясочник игравший на губной гармошке
были другие
папа мой молодой папа взял меня за руку и сказал
смотри сейчас начнется он указал на кольцо
где в клубах дыма заревели странные машины
они были без фар и стекол все мятые и разноцветные
а внутри сидели водители в больших шлемах
кто-то дал гудок и машины сорвались с мест
принялись ездить по кругу пытаясь друг друга вытолкнуть
у одной вскоре отвалилось колесо и она
маленькая юркая и преимущественно желтая
совершенно спокойно стала ездить на трех
через несколько кругов у нее отвалилось следующее колесо
и проехав остаток круга на двух она вдруг заглохла
затем кто-то перевернулся
у той что была с красными полосами и в два раза больше желтой
отлетели капот и дверь
мы стояли в туче дыма и рева и смотрели
пока одна из машин вдруг не начала понемногу гореть
проехав таким образом несколько кругов она остановилась
и заполыхала по-настоящему
прочие гонщики побросали свои машины где попало
и стали бегать вокруг
кто-то хватался за голову кто-то кричал
кто-то размахивал руками
пойдем сказал папа
наша машина стояла вдалеке у края и была целой
только вместо бокового заднего стекла был полиэтилен
а одно из колес заменяло желтое запасное
мы сели на холодные сиденья папа снял шапку и запустил двигатель
с первой попытки
искусство
осенью в комнате прорвало трубу и хлынул парящий кипяток
отопление отключили стены покрылись льдом
и тогда родители увезли меня из Норильска
в Красноярске папа нашел место врача
но когда выдали зарплату не понял что с ней делать
на нее можно было только смотреть разложив на кухонном столе
папа продолжал ходить на работу мама плакала
потому что на эти деньги было невозможно что-то купить
кроме того покупать было нечего
в норильских магазинах не бывало пустых полок а здесь все магазины
были пустыми бедная мама плакала в своих больших очках
ей казалось в этом виновата она
мама могла есть одну конфету белочка несколько дней
пряча ее в карман байкового халата
папа работал так много что подскакивая по ночам
бывало не мог понять где он
мы жили в крошечной квартире на первом этаже вместе с прабабушкой
у меня была детская дудка
из которой я по утрам вытряхивал двухвосток чтобы не кусали за язык
двухвостки падали на ковер и прятались в щели и я дудел
для своих картонных зрителей
на привезенном из Норильска телевизоре я ставил мультфильмы на паузу
и папа перерисовывал то что я просил на бумагу
вырезал и приклеивал к кускам картона
папа делал это так похоже будто вырезал не бумагу
а картинку телевизора
странно что с деньгами он не проделывал то же самое
мы жили в длинном двенадцатиподъездном доме,
во дворе был детский сад, куда летом, по вечерам,
спускались жители,
я и мои сверстники захватывали песочницы, качели,
катались на велосипедах и играли в прятки,
а родители стояли отдельными компаниями
и разговаривали,
одна из таких всегда держалась отдельно,
шесть-семь молодых людей занимали
наполовину вкопанные покрышки
в теневой неухоженной части и,
пока их дети играли —
тихо курили, пили пиво, разговаривали и смеялись,
смуглые мужчины с зачесанными назад волосами
были одеты в черные кожаные жилетки,
в рубашки необычных цветов с широким воротником,
они носили кольца и перстни, золотые цепочки,
а рядом были их жены, их красивые жены,
мне нельзя было играть с детьми этих людей,
впрочем, я не играл и с другими,
но в той компании была одна девушка —
высокая, в длинном черном платье, с длинными черными волосами
и с очень добрым, прекрасным лицом —
иногда мой мяч случайно попадал к ним,
и она говорила мне, смеясь: приве-ет!
и бросала его обратно, держа Балтику 9 в руках,
я немного смотрел на нее, на них, держа свой мяч,
и уходил,
где ты,
моя первая любовь?
2000
темнота за окном прерывалась вспышками
необъятные шары всех возможных цветов
с хлопко́м осыпа́лись в небе едва раскрывшись
они напоминали одуванчики
смахнутые ветром
из окна пахло порохом и морозом
люди внизу кричали
кто-то в гаражах сел за руль
и
резко сдав назад
ударился в ворота напротив
с визгом и свистом он пытался ехать дальше
затем так же резко рванул вперед
влетел в стену своего гаража
и пытался снова
он проделал это несколько раз
пока не заглох так никуда и не уехав
всё было в дыму водитель спал вспышки осыпа́лись
начинался 2000 год
от Рождества Христова
гонки
в рыжем апрельском поле
было кольцо из оттаявшей грязи и снега
на крышах машин стояли стаканчики и бутылки
люди вокруг смеялись и пахли больницей
у одного из-под куртки торчал белый халат и не было глаза
но он не переживал на этот счет
еще была по-летнему одетая женщина с огромным свисающим животом
она курила и смеялась громче и больше всех
был безногий бородатый колясочник игравший на губной гармошке
были другие
папа мой молодой папа взял меня за руку и сказал
смотри сейчас начнется он указал на кольцо
где в клубах дыма заревели странные машины
они были без фар и стекол все мятые и разноцветные
а внутри сидели водители в больших шлемах
кто-то дал гудок и машины сорвались с мест
принялись ездить по кругу пытаясь друг друга вытолкнуть
у одной вскоре отвалилось колесо и она
маленькая юркая и преимущественно желтая
совершенно спокойно стала ездить на трех
через несколько кругов у нее отвалилось следующее колесо
и проехав остаток круга на двух она вдруг заглохла
затем кто-то перевернулся
у той что была с красными полосами и в два раза больше желтой
отлетели капот и дверь
мы стояли в туче дыма и рева и смотрели
пока одна из машин вдруг не начала понемногу гореть
проехав таким образом несколько кругов она остановилась
и заполыхала по-настоящему
прочие гонщики побросали свои машины где попало
и стали бегать вокруг
кто-то хватался за голову кто-то кричал
кто-то размахивал руками
пойдем сказал папа
наша машина стояла вдалеке у края и была целой
только вместо бокового заднего стекла был полиэтилен
а одно из колес заменяло желтое запасное
мы сели на холодные сиденья папа снял шапку и запустил двигатель
с первой попытки
искусство
осенью в комнате прорвало трубу и хлынул парящий кипяток
отопление отключили стены покрылись льдом
и тогда родители увезли меня из Норильска
в Красноярске папа нашел место врача
но когда выдали зарплату не понял что с ней делать
на нее можно было только смотреть разложив на кухонном столе
папа продолжал ходить на работу мама плакала
потому что на эти деньги было невозможно что-то купить
кроме того покупать было нечего
в норильских магазинах не бывало пустых полок а здесь все магазины
были пустыми бедная мама плакала в своих больших очках
ей казалось в этом виновата она
мама могла есть одну конфету белочка несколько дней
пряча ее в карман байкового халата
папа работал так много что подскакивая по ночам
бывало не мог понять где он
мы жили в крошечной квартире на первом этаже вместе с прабабушкой
у меня была детская дудка
из которой я по утрам вытряхивал двухвосток чтобы не кусали за язык
двухвостки падали на ковер и прятались в щели и я дудел
для своих картонных зрителей
на привезенном из Норильска телевизоре я ставил мультфильмы на паузу
и папа перерисовывал то что я просил на бумагу
вырезал и приклеивал к кускам картона
папа делал это так похоже будто вырезал не бумагу
а картинку телевизора
странно что с деньгами он не проделывал то же самое
2020–2025
~
Андрей Дмитриев
Ртутное бормотание
Ртутное бормотание
ГРАФФИТИ
I
в игольное ухо вдета нить швейных истин
рвущихся там где тонко если в натяг
режущих кожу случайных пальцев
стежки как следы на апрельской воде
обозначают студёные точки
проникающих прикосновений
II
смятая пустая пачка из-под картофельных чипсов
надувает опавшие щёки
глотнув попутного ветра возле озябших лавочек
так разговор о высоких материях
неминуемо скатывается к ошмёткам открытий
и переходит на шелест в акватории отринутых артефактов
III
вот в глубине территории коммунального предприятия
заводят какие-то огрызающиеся машины
чтобы их тени кочевали туда-сюда в рамках чистоты эксперимента
а мы уже провалились на дно загаженной красоты
и мчим сквозь зияющие прорехи
к центру очередной пересборки
IV
если не узнаёшь фасады расписанных нами хрущёвок
просто отвернись представляя себе
что-нибудь более соответствующее моменту
преломления солнца в мутном стакане воспоминаний
не нас ли вышили крестиком на взволнованных занавесках
обрамляющих окна настежь
с видом на город застроенный нынче
по образу и подобию винных полок
перекуси зубами связующий полиэстер
и затяни узелок
ибо хватит с нас манипуляций
РТУТНОЕ БОРМОТАНИЕ
I
в шахтах систем вентиляции
тонкий ноктюрн сквозняка
переходит в ртутное бормотание
умирающего старика
это значит содержимое задыхается
II
но внутри малометражной клетушки
по-прежнему есть упоение в мультимедийном бою
и кухонный газ процветает
на почве зернистой каши
хотя топорная эта работа
торчит рукоятью из каждой уже тарелки
III
портрет управдома качается на несущей стене
в такт проезжающих под окном трамваев
будто китайский болванчик
задетый перстом указующим
IV
а тот кто натянул на лицо одеяло
видит уютную тьму
с обязательным риском вновь не услышать будильник
и опоздать с предчувствиями
Я зачёркиваю слова, чтобы на них обратили внимание
Жан-Мишель БАСКИЯ
I
в игольное ухо вдета нить швейных истин
рвущихся там где тонко если в натяг
режущих кожу случайных пальцев
стежки как следы на апрельской воде
обозначают студёные точки
проникающих прикосновений
II
смятая пустая пачка из-под картофельных чипсов
надувает опавшие щёки
глотнув попутного ветра возле озябших лавочек
так разговор о высоких материях
неминуемо скатывается к ошмёткам открытий
и переходит на шелест в акватории отринутых артефактов
III
вот в глубине территории коммунального предприятия
заводят какие-то огрызающиеся машины
чтобы их тени кочевали туда-сюда в рамках чистоты эксперимента
а мы уже провалились на дно загаженной красоты
и мчим сквозь зияющие прорехи
к центру очередной пересборки
IV
если не узнаёшь фасады расписанных нами хрущёвок
просто отвернись представляя себе
что-нибудь более соответствующее моменту
преломления солнца в мутном стакане воспоминаний
не нас ли вышили крестиком на взволнованных занавесках
обрамляющих окна настежь
с видом на город застроенный нынче
по образу и подобию винных полок
перекуси зубами связующий полиэстер
и затяни узелок
ибо хватит с нас манипуляций
РТУТНОЕ БОРМОТАНИЕ
То, что грядет, создано в тебе и из тебя.
Карл Густав ЮНГ
I
в шахтах систем вентиляции
тонкий ноктюрн сквозняка
переходит в ртутное бормотание
умирающего старика
это значит содержимое задыхается
II
но внутри малометражной клетушки
по-прежнему есть упоение в мультимедийном бою
и кухонный газ процветает
на почве зернистой каши
хотя топорная эта работа
торчит рукоятью из каждой уже тарелки
III
портрет управдома качается на несущей стене
в такт проезжающих под окном трамваев
будто китайский болванчик
задетый перстом указующим
IV
а тот кто натянул на лицо одеяло
видит уютную тьму
с обязательным риском вновь не услышать будильник
и опоздать с предчувствиями
~
Кира Пешкова
будь умницей
будь умницей
* * *
ветер враскос, дни ворчат, дорожает масло, и
музыка в лифте считает, что мы в симс2
этот автобус кончается на полежаевской
самая белая медленная зима
счётчик сломался, луна убывает в люберцах
снизу соседка раскрашивает подъезд
будешь за старшую, вот хорошо, будь умницей
детство не скажется больше и волк не съест
грязь в одинцово, в иране убили лидера
сверху соседка разгадывает кроссворд
по вертикали недружественные политики
в горизонтали всё ровно наоборот
чем чёрт не шутит — инцелы, евреи, зумеры
снег оккупировал лоджии, козырьки
всё это было заранее так задумано
будь осторожнее, ты завтра до скольки?
пасмурно в среду, асфальт замерзает заново
солнце забрали с востока, туда нельзя
между воздушных атак лето показалось раз
вот те и ныне и присно на небесах
мир подуменьшился, надо же, и пожалуйста
март в подмосковье как пластик и пенопласт
с гуся вода не стекает, на полежаевской
вставший автобус сверяет маршрут на глаз
* * *
1
сильнее, чем на героин в 90-х
люди подсели на игру, где нужно лопать цветные шарики
это выражение абсолютной бесполезности бытия
или моего снобизма
происходит самое начало сентября
две узбечки у магазина дикси подпрыгивают
чтобы натянуть ветку и сорвать яблоки
это история
2
медуза совершает акт самовыворачивания
это метаметафора
индийцы танцуют вечный танец вселенной
это любовь
краткость удочеряет меня
до тех пор пока
нет слова не хочу есть слово
слово
3
так тамилы придумали майяккам
и опьяневшие двигали в нежном бреду руками
горячие плавные
и ничья голова не кружилась
пока слово не перевели
или
явление языковых рекурсий
не волновало ни хомского ни эверетта
не возникала ни речь как симбиотический вирус
ни близость как поэтический паттерн
4
пускай тогда
стихи это абстракция утешения
аппликация божественного сознания
(допускаю)
покуда
где родился там тебе и имя
что посеешь то ещё посеешь
5
неоуорфианцы не правы и правы
день ото дня врёт язык
комендант общежития морщится скромной старостью
это повод не гладить бельё и не засыпать
пока всё в голове —
сожалеющее, неважное —
скомкавшись не уляжется
осень пятится коэволюцией двух неправд
умирают дежурные у эскалаторов серой ветки
между прошлым и первым вагоном из центра — синхронизация
это ветер
6
аномальная форма внимания резче и бесполезней
чем окончания строф на «это»
хотя казалось бы
продавщица табачной лавки уходит сутулясь куда подальше
это скрежет моей непричастности и усталости
залетающий дым в подъезды
как молочные зубы кроша и шатая дома внутри октябрей
улица руставели продлилась на север и тянет себя безликая
плесневеет к зиме горе долгое внеязыковое
память в пространственной кожуре
мы заходим по двое в одно беспокойное безъязыкое
почему так тихо мне
7
потому почему же запоминая
узбечек с яблоками тамилов с танцами и иже с ними
я уклоняю любовь —
и свою и его и её и их —
от честности послесловий
потому говоря «из какого это стихотворения?»
я ничего не пытаюсь вспомнить
ветер враскос, дни ворчат, дорожает масло, и
музыка в лифте считает, что мы в симс2
этот автобус кончается на полежаевской
самая белая медленная зима
счётчик сломался, луна убывает в люберцах
снизу соседка раскрашивает подъезд
будешь за старшую, вот хорошо, будь умницей
детство не скажется больше и волк не съест
грязь в одинцово, в иране убили лидера
сверху соседка разгадывает кроссворд
по вертикали недружественные политики
в горизонтали всё ровно наоборот
чем чёрт не шутит — инцелы, евреи, зумеры
снег оккупировал лоджии, козырьки
всё это было заранее так задумано
будь осторожнее, ты завтра до скольки?
пасмурно в среду, асфальт замерзает заново
солнце забрали с востока, туда нельзя
между воздушных атак лето показалось раз
вот те и ныне и присно на небесах
мир подуменьшился, надо же, и пожалуйста
март в подмосковье как пластик и пенопласт
с гуся вода не стекает, на полежаевской
вставший автобус сверяет маршрут на глаз
* * *
1
сильнее, чем на героин в 90-х
люди подсели на игру, где нужно лопать цветные шарики
это выражение абсолютной бесполезности бытия
или моего снобизма
происходит самое начало сентября
две узбечки у магазина дикси подпрыгивают
чтобы натянуть ветку и сорвать яблоки
это история
2
медуза совершает акт самовыворачивания
это метаметафора
индийцы танцуют вечный танец вселенной
это любовь
краткость удочеряет меня
до тех пор пока
нет слова не хочу есть слово
слово
3
так тамилы придумали майяккам
и опьяневшие двигали в нежном бреду руками
горячие плавные
и ничья голова не кружилась
пока слово не перевели
или
явление языковых рекурсий
не волновало ни хомского ни эверетта
не возникала ни речь как симбиотический вирус
ни близость как поэтический паттерн
4
пускай тогда
стихи это абстракция утешения
аппликация божественного сознания
(допускаю)
покуда
где родился там тебе и имя
что посеешь то ещё посеешь
5
неоуорфианцы не правы и правы
день ото дня врёт язык
комендант общежития морщится скромной старостью
это повод не гладить бельё и не засыпать
пока всё в голове —
сожалеющее, неважное —
скомкавшись не уляжется
осень пятится коэволюцией двух неправд
умирают дежурные у эскалаторов серой ветки
между прошлым и первым вагоном из центра — синхронизация
это ветер
6
аномальная форма внимания резче и бесполезней
чем окончания строф на «это»
хотя казалось бы
продавщица табачной лавки уходит сутулясь куда подальше
это скрежет моей непричастности и усталости
залетающий дым в подъезды
как молочные зубы кроша и шатая дома внутри октябрей
улица руставели продлилась на север и тянет себя безликая
плесневеет к зиме горе долгое внеязыковое
память в пространственной кожуре
мы заходим по двое в одно беспокойное безъязыкое
почему так тихо мне
7
потому почему же запоминая
узбечек с яблоками тамилов с танцами и иже с ними
я уклоняю любовь —
и свою и его и её и их —
от честности послесловий
потому говоря «из какого это стихотворения?»
я ничего не пытаюсь вспомнить
~
Евгения Либерман
разомкнутый воздух
разомкнутый воздух
рефлексия на кухне 10 этажа
Взять высушенное сердце жабы, глаз петуха, ножки тарантула, добавить 5 капель экстракта бузины и выпаривать до захода солнца.
Перед вами очередной рецепт из книги «Проклятая кулинария Евгении Либерман»
ХХХ
вначале я учила «Краденое солнце»,
удивлялась, что крокодил не наестся никак,
потом
уехала из Подольска
чтобы не видеть Шрэ
ка
под
бар
би
ту
ратами
или с алиэкспресса герб
или стабильность трёх блюд
а до-между было так:
фанатка энциклопедий дошкольников про рептилий, древнюю Грецию и Египет
сыграла в колечко-колечко выйди на крылечко
встала на мостик пока её
била по пяткам драконьим Елена Владимировна, аккомпаниатор
(а в голове: «Бегу. Летит под кедами земля, а черти мажут…»)
а под живот — взросление:
нигде не жмёт?
нигде не жжёт?
из Нила вышла огромная лягушка
а на державном яблочке в это время ровно
зажгли три макабрические жаровни
Гермес нахлобучил на шарик шлем,
оставил кепку на шоссе
а затем я, вылив манную кашу лиризма, поселилась в общежитии ГосИРЯ им. Пушкина, начиталась документальной поэзии, пока китаянки ловили корм на подоконнике. Ещё вспомнила, как малышок свой с вареньем пирожок на листке нарисовал, а потом его порвал, затянула потуже пояса, поймала на самоклеящуюся бумагу не мышонка, не лягушку, а неведому зверушку. Так она и впечаталась, голубиная дракониха. Там её и поджарили. Приятного аппетита!
22.03.2025
медитация на закат на краю улиц Ботаническая и Кашёнкин Луг
вечер тускло-золотой,
археология стройки, категория кайфа в песке,
пружинистые сумерки готовы прижиматься к крышам,
палец растёт в другую сторону, Останкинская
башня вырывается ракетой из разомкнутого воздуха
если долго — быстрее нельзя — вглядываться в поэтику Абдуллаева,
то окажешься разрезан надвое итальянскими фильмами на юге и очевидностью Маргелана
описательный дар громаден, предместье расползается по краям предсердий, отстукивает
выцветшим отсутствием как пролапс митрального клапана.
с каким мы столкнулись цинизмом на этой улице:
не замечать, как стреляют в прогалинах тюльпаны и крокусы.
убаюкивает неоднородность ландшафта, пыльные ботинки,
ветер с балкона шестнадцатого этажа.
насколько мы ответственны за солнечный оскал, за шмеля,
за первоцветы, проросшие из глазниц жертв ракетных атак?
а моя надежда — в Ботаническом саду проталина,
мокрица на плаще,
автобус прямо до любимой кофейни.
первый весенний закат в этом году был пойман.
18-25.03.2026
Какой-то странный у вас голубь…
Авнер Адлер
Взять высушенное сердце жабы, глаз петуха, ножки тарантула, добавить 5 капель экстракта бузины и выпаривать до захода солнца.
Перед вами очередной рецепт из книги «Проклятая кулинария Евгении Либерман»
ХХХ
вначале я учила «Краденое солнце»,
удивлялась, что крокодил не наестся никак,
потом
уехала из Подольска
чтобы не видеть Шрэ
ка
под
бар
би
ту
ратами
или с алиэкспресса герб
или стабильность трёх блюд
а до-между было так:
фанатка энциклопедий дошкольников про рептилий, древнюю Грецию и Египет
сыграла в колечко-колечко выйди на крылечко
встала на мостик пока её
била по пяткам драконьим Елена Владимировна, аккомпаниатор
(а в голове: «Бегу. Летит под кедами земля, а черти мажут…»)
а под живот — взросление:
нигде не жмёт?
нигде не жжёт?
из Нила вышла огромная лягушка
а на державном яблочке в это время ровно
зажгли три макабрические жаровни
Гермес нахлобучил на шарик шлем,
оставил кепку на шоссе
а затем я, вылив манную кашу лиризма, поселилась в общежитии ГосИРЯ им. Пушкина, начиталась документальной поэзии, пока китаянки ловили корм на подоконнике. Ещё вспомнила, как малышок свой с вареньем пирожок на листке нарисовал, а потом его порвал, затянула потуже пояса, поймала на самоклеящуюся бумагу не мышонка, не лягушку, а неведому зверушку. Так она и впечаталась, голубиная дракониха. Там её и поджарили. Приятного аппетита!
22.03.2025
медитация на закат на краю улиц Ботаническая и Кашёнкин Луг
shtiler ovnt, tunkl-gold
Ицик Мангер
вечер тускло-золотой,
археология стройки, категория кайфа в песке,
пружинистые сумерки готовы прижиматься к крышам,
палец растёт в другую сторону, Останкинская
башня вырывается ракетой из разомкнутого воздуха
если долго — быстрее нельзя — вглядываться в поэтику Абдуллаева,
то окажешься разрезан надвое итальянскими фильмами на юге и очевидностью Маргелана
описательный дар громаден, предместье расползается по краям предсердий, отстукивает
выцветшим отсутствием как пролапс митрального клапана.
с каким мы столкнулись цинизмом на этой улице:
не замечать, как стреляют в прогалинах тюльпаны и крокусы.
убаюкивает неоднородность ландшафта, пыльные ботинки,
ветер с балкона шестнадцатого этажа.
насколько мы ответственны за солнечный оскал, за шмеля,
за первоцветы, проросшие из глазниц жертв ракетных атак?
а моя надежда — в Ботаническом саду проталина,
мокрица на плаще,
автобус прямо до любимой кофейни.
первый весенний закат в этом году был пойман.
18-25.03.2026
